Бывают такие дни, когда все твои переживания разом напоминают о себе, дополняются чем-то насущным и всё это выливается тебе на голову в виде зловонной жижи, которая затвердевает и тянет в пучину уныния. Такие дни случаются, наверное, у каждого человека, в том числе и у Хо. Чан У обычно отличается своим весёлым нравом, вечно суетится, заботится о ком-то, смеётся и улыбается, сверкая и показывая всем, как же он благодарен жизни за то, что она привела его в Осборн, подальше от корейских друзей, отца, родственников и печальных воспоминаний. Под весёлостью обычно кроются далеко не радостные события, и этой ночью они напомнили о себе. Началось всё с того, что Чан У поссорился с Шоном – вернее, затеял всё это его тупоголовый спортсмен, которого опять что-то не устроило. Шон был не особым любителем чужих прикосновений, часто злился по пустякам и неминуемо наживал себе врагов, среди которых были те, на кого нарываться не стоило. Взять, к примеру, тех арабов, которым он перешёл дорогу своей грубостью. Зачем? Что они тебе сделали, идиот? Но перешёл. И после того забавного, по мнению Чан У, случая с переодеваниями спортсмен напрягся немного больше – влипнуть в ещё какую-то историю ему не хотелось, но в то же время его мозг продолжал работать в направление конфликтов, а не мирной жизни. Прилипала пробовал с ним говорить, пытался сохранить уют хотя бы в их – пока что общей, на время отношений – комнате и терпел всё, что мог терпеть. Однако после недавней ругани с одним из членов студ. совета Шон был взбешён больше обычного и, вместо того чтобы выместить злость на боксёрской груше, решил, что для этого сойдёт и Чан У, который всего лишь пытался его успокоить. Как итог – несколько синяков на теле юного корейца и разрыв отношений, потому что «да нафиг надо, не стабильность, а звиздец какой-то». Итак, драка и расставание знатно потрепали нервы, так ещё и под утро, после той стрессовой ночи, приснился кошмар, связанный с пьянками отца. Он повторялся целых три дня и заставлял Чан У тревожиться о том, на что ему, по идее, уже должно быть плевать. Всё это перемешалось, и Пчёлка, как мы видим, не по своей воле загнался. На людях он ещё пытался улыбаться, смеяться, словно ничего не случилось, легко говорил о недавнем расставании, но сегодня, к обеденному перерыву – з а к о л е б а л с я. И в одиночестве ушёл на крышу, отвязавшись от компании под глупым предлогом. У него с собой были вчерашние синнабоны, которые он приготовил минувшим вечером, чтобы расслабиться. Кореец сел так, чтобы тот, кто открывал дверь, не заметил его существование – за это время Чан У успел бы сбежать. Достал из рюкзака булочку с корицей и, задумавшись, стал смотреть на горизонт. Здесь ему не нужно было делать вид, что всё в порядке, и от этого было чуть спокойнее.
До тех пор, пока на крышу не пришёл другой человек. Рыжий, с длинными волосами и не крупный по телосложению – Лукаш, который переодевался в девушку. Пчёлка напрягся, внимательно следя за чехом, и раздумывал, стоит ли уходить. Может Лука его не заметит? При придумывании плана побега Хо не учёл, что из позы, в которой он сидит, просто так не подскочишь и нужно было учесть время для подъёма на ноги. Наблюдая за чехом, кореец поджал к себе ноги – да будь, что будет – и вяло откусил от булочки ещё маленький кусочек. Пытался сделать вид, что не замечает Лу, и надеялся раствориться в воздухе. Конечно, он мог бы телепортироваться, но тратить на это энергию не хотелось. Состояние амёбы в анабиозе – здравствуйте.
Раствориться без особой концентрации не получилось, и Лукаш, конечно же, заметил присутствие Чан У. И, кажется, был удивлён. Хо постарался улыбнуться хотя бы губами и помахал Короне ладошкой.
- Тебе тоже, спасибо, - тепло пожелал эмпат, после чего осознал, что улыбнулся он слишком поздно – чех уловил его настроение. Или Чан У просто слишком неискренне улыбнулся – такое тоже могло быть. Слова Лу – это ведь явный намёк на разговор об эмоциях, явный намёк на «чел, я видел твою кислую мину, не придуривайся». Вместо быстрого ответа Хо отвёл взгляд в сторону – задумался. Продолжать притворяться и улыбаться? Или Луке можно открыть хотя бы часть своих эмоций?
- Да, конечно, знаю, - Чан У решил улыбаться и дружелюбно прищурился, склонив голову набок. – Я же всё-таки связан с эмоциями напрямую… эм, ментальная способность чувствовать чужие эмоции и всё в этом духе. Поэтому да, это мне известно, было бы странно, если бы я не знал о влиянии того, что могу почувствовать.
Кореец защебетал, хотя у него не спрашивали про его способности. Возможно, он просто хотел отвести разговор от возможного вопроса – «что случилось?» и увлечь Лукаша в любую другую тему. Или, может быть, сам хотел отвлечься от своего состояния. Юноша надкусил ещё немного булочки – ему не хотелось её жевать и глотать, хотя он и любил синнабоны. Однако сделать это нужно было хотя бы потому, что он решил немного посидеть с маской улыбчивости.

Вечно улыбающийся мальчишка немного удивился тому, что Корона всё-таки остался и сел рядом. В этот момент Чан У испытал противоречивые чувства – вроде бы ему сделалось неловко, некомфортно от такой близости с Лукой, а вроде бы он почувствовал некоторое облегчение, словно всё идёт так, как и должно идти. Недолго поглазев на рыжеволосого, кореец наконец дожевал предыдущий кусок и сделал финальный кусь – булочка закончена, значит можно либо начинать следующую, либо загрузить Корону какой-нибудь красноречивой ересью, чтобы отвлечься самому и отвлечь парня от своего состояния.
Когда его плечо накрыла рука чеха, Чан У немного напрягся, краем глаза наблюдая за собеседником, который выглядел так, словно собирается с мыслями или… ну конечно, менталист, а кем ему ещё быть, глупый Чан У. Оставалось надеяться, что он не вселит в голову суицидальные мысли, которые и без этого иногда галопом проносятся по мозговым извилинам корейца. От прикосновения на душе стало как-то теплее, что ли, будто Лука был тем самым спасительным плотом, которого Хо так не хватало в последние пару дней. К нему захотелось прижаться, обнять руками и ногами… А, впрочем, Хо – кинестетик, ничего необычного, такие мысли возникают у него чуть ли не о каждом встречном, кто к нему хоть чуть-чуть благосклонен. Обнять, прижаться и затискать как базовые желания Чан У.
Пока Лукаш проводил какие-то манипуляции с корейскими мозгами, Пчёлка достал из рюкзака термос с фруктовым чаем и немного отпил. Ошалелый вопрос Короны пришёлся как раз на момент третьего глотка, и Чан У закашлялся, пытаясь и ответить, и проглотить жидкость одновременно. Потратив на откашливания от силы секунд семь, Хо глянул на хмурого чеха и прикоснулся к его руке, чувствуя, как по телу Лу распространяется негодование. Кореец, в свою очередь, мягко улыбнулся.
- Тебе не нужно так реагировать, это ведь тебя не касается, - после этого юноша прервал тактильный контакт и сделал ещё глоток. Он не собирался изменять настроение Короны – ему нужно поберечь энергию, ибо день ещё не закончился и в какой-то момент Хо экстренно может понадобиться его радужная телепортация.
- Да, ударил, - эмпат устало посмотрел на Корону, смирившись с мыслью, что любопытный Лукаш нарушил его границы и прочитал воспоминания как открытую книгу. – Ничего, но в следующий раз предупреждай, чтобы я успел скрыть от тебя то, что тебе видеть уж точно не следует.
Чан У кратко хохотнул, а потом перевёл взгляд на упавший сэндвич, по которому Корона, очевидно, устроил панихиду у себя в голове. Грустная картина получилась, но такова жизнь, обычно вкуснейшие сэндвичи падают и становятся грязными и оттого несъедобными. Тут должна быть философская вставка «и речь не только о сэндвичах», но её не будет, хоть она и проскользнула в голове Чан У как колибри. Эмпата окатила волна грусти – ещё более сильная, чем в прошлый раз, подхватила как цунами и Чан У пришлось стиснуть зубы, чтобы остаться наплаву и не утонуть в этой солёной воде. Пока Лукаш говорил про поддержку и «не держи в себе», Хо закрыл глаза и медленно втянул воздух через нос, а потом так же медленно выдохнул через слегка разомкнутые губы. Нет, нужно держать себя в руках и не поддаваться на эту психологическую уловку, которая сработала в мозгах и подбивала юношу всё рассказать Лу, вылить на него всё накопившееся говнецо. Короне не сдались его переживания, он просто слишком вежливый парнишка и решил сделать вид, что его действительно беспокоят проблемы, которые свалились на голову Чан У.
- Хочешь булочку? У меня есть ещё пара штук. Это, конечно, не сэндвич, но тоже очень вкусные – вчера вечером приготовил, за качество и вкусовые характеристики ручаюсь, - прощебетал юноша, вовсе не стараясь перевести тему. Просто ему немедленно нужно было увлечься беседой о синнабонах, пока он ещё может остановить ту волну цунами, удержать её внутри себя и не позволить ей захлестнуть ещё и Лукаша. Кореец протянул чеху пакетик с двумя булочками с корицей, поставил между собой и чехом термос и добавил: - Если хочешь, можешь запить фруктовым чаем, там цедра апельсина, ломтики яблок и листочки мяты. Так что угощайся.
Чан У разрывало на части – он хотел и в то же время не хотел впутывать Лу в свои дела, не хотел вливать ему в уши свои проблемы и вместе с тем чувствовал в нём родственную душу, которая способна его понять. Он старался скрыть эту борьбу за непрерываемыми разговорами, а когда смолк, немного призадумался, решив, что всё-таки нужно дать ответ на распинания Луки.
- То, что ты сказал… - начал Чан У и поджал губы, глядя в одну точку перед собой и подбирая слова. – Дело в том, что я не хочу никого в это впутывать. Это только мои проблемы, моё прошлое и мои переживания. Они не касаются ни тебя, ни моих друзей, ни одноклассников. Никого, кроме меня, - юноша быстро перевёл взгляд на Корону и заговорил на удивление строго, а затем поднялся на ноги – это получилось больше рефлекторно, на автомате, словно кореец хотел выскочить из этого состояния, но у него не вышло. Сложно быть гиперпозитивным, когда на твоё больное место с силой надавливают. После этих изречений Чан У чуть расслабился и вздохнул, заговорив уже более мягко. С лёгкой улыбкой он посмотрел на Лукаша, повернувшись к нему вполоборота. 
– Прости, это было довольно грубо с моей стороны, ты ведь всего лишь хочешь мне помочь и всё такое, но… Я в порядке. Мне не в первой переваривать самому всё, что накопилось в жизни, поэтому не нужно беспокоиться.
В конце Чан У отвернулся и накрыл ладонями плечи, тем самым обняв самого себя, вновь отвёл взгляд на горизонт и с некоторым испугом подумал, что его оборона, эмоциональный барьер, каменная стена пробиты. Изначально Корона начал разбирать эту стену камень за камнем и сейчас окончательно её разбил, и пыль от её разрушения сковывала горло и не позволяла спокойно вдохнуть. Чан У совершил попытку плавно вдохнуть и сказать ещё кое-что максимально ровным тоном.
- К тому же… обыкновенное нытьё не решает проблему. Чем оно мне поможет? Сойдут синяки? Изменится прошлое? Нет, ничего, кром..кроме внешнего облегчения и бессмысленной траты чужого времени, - быстро подвёл итог, в середине монолога запнувшись. Под конец его голос вздрогнул. Последний камень канул в небытие. Чан У правда старался сдерживаться, но ничего не мог с собой поделать – в его глазах застыли слёзы, капли бушующего в душе цунами, которые вот-вот были готовы побежать по его щекам, и голос начал подрагивать именно из-за этого. Воздуха катастрофически не хватало, но Хо понимал, что если он сейчас постарается вдохнуть снова, то точно всхлипнет и в итоге расплачется на виду у Луки.

Чан У, впрочем, и не обиделся на то, что Лукаш не притронулся к его еде. Он счёл это за то приличие, которым руководствуются люди, отказываясь от того, что приготовил юноша, в любое другое время Хо бы убедил Корону поесть, попробовать фруктовый чай, но сейчас ему было слишком погано на душе, чтобы заботиться о ком-то другом. Сейчас Чан У полностью переключился на заботу о самом себе, на поддержание устойчивости собственного состояния, но выходило так себе. Он за несколько минут не мог построить заново ту стену, которую Лука снёс своим беспокойством, потому что эта конструкция была довольно крепкой, выстраивалась годами и на неё не особо кто-то покушался по одной простой причине – ещё никто, наверное, не видел Чан У таким разбитым, каким его увидел Корона. И не из-за того, что юноша никогда раньше таким не был, или из-за того, что окружающим его людям было наплевать на его проблемы, - вовсе нет, всё складывалось немного иначе. Чан У мог сам справиться с тем, что чувствовал, с трудом, но мог сдерживаться и улыбаться на людях, и раскисал преимущественно ночью, уткнувшись в подушку и нещадно смачивая её своими слезами. Это неоднократно повторялось на протяжении почти всей жизни Хо – от него вечно чего-то требовали, настраивали на какой-то результат, который был ему не нужен, водили туда, куда Чан У не хотел и ходил лишь для того, чтобы никого не расстроить. Его всегда кто-то бросал – сначала первый парень, затем мать – из-за его ориентации и поведения отца, отец – ради бутылки, бывшие – потому что абьюзеры. И рядом с ним не было того, кто действительно мог помочь и поддержать. Да, у Чан У всегда были друзья, но у тех существовали собственные проблемы, да и в их компании говорить о переживаниях было как-то… не принято, что ли. Поэтому ночью после очередного квартирника, возможно, переспав с кем-то, Хо сворачивался в калачик, укутывался одеялом и тихо плакал, чувствуя себя невероятно одиноким. И был для себя тем самым единственным человеком, который поймёт и поддержит.
Сейчас, стоя на крыше академии, которая постепенно становилась для него новым домом, и смотря вдаль, Чан У вспомнил, как несколько лет назад тоже смотрел вдаль, в прекрасный горизонт, за которым скрывалось, еле теплилось светлое будущее. Только в тот раз он стоял на балконе, в одном одеяле, и думал, что было бы неплохо сигануть вниз и избавиться от мучений. Может тогда отец перестанет пить и возьмётся за ум, найдёт работу и новую жену. Может тогда мать задумается, что была не права, называв своего сына отбросом общества. Сегодня же спрыгивать не хотелось – Чан У знал, что ситуация с Шоном, ночные кошмары – это всё временно, это пройдёт и сменится хорошими временами. А тогда так не казалось. Тогда казалось, что впереди ждёт бесконечная череда неприятностей, постоянные переезды, непонимание и насилие.
Тем не менее комок, сковавший горло, становился ещё более вязким и с каждой минутой всё больше перекрывал доступ к кислороду, так что Чан У пришлось разомкнуть губы и вдохнуть. Со знакомым хрипом, который превратился в жалкое всхлипывание.
- Ты не должен извиняться, Лу, ты ведь ни в чём не виноват, - тихо, стараясь не всхлипнуть снова и, само собой, не оборачиваясь, ответил кореец на извинения чеха. Краем уха он слышал шаги и надеялся, что Корона решил уйти, но вместо этого парень приблизился. Чан У, не поворачиваясь, напрягся, хотел что-то сказать, но не успел. Лукаш крепко и невероятно тепло обнял его.
- Что ты… - Чан У осёкся, чувствуя, как его наполнило чужое тепло. Хо ощутил бесконечно прекрасное чувство защищённости, словно его обнял какой-то очень близкий человек, искреннюю теплоту и бескорыстное, чисто человеческое желание помочь. Хо так давно не испытывал ничего подобного, но старался дарить другим, что чуть не задохнулся от этой удушающей, но фантастически нежной теплоты, в которой ему захотелось раствориться. А ещё рядом с ухом прозвучали успокаивающие, мягкие, как плюшевая игрушка или плед, слова. Это было последней каплей. Силы, которые Чан У выделил на борьбу с нахлынувшим на него цунами, дамба, которую он судорожно возвёл, чтобы временно удержать буйную стихию, треснула и с грохотом развалилась под напором этого чувства. Из раскосых глаз брызнули слёзы - хлынули, потекли буквально ручьями, стекая по щекам к подбородку и нижней челюсти, а оттуда – соскальзывая на рубашку, насквозь пропитывая её. Чан У по инерции развернулся к Лукашу и обнял его в ответ, стиснув в объятиях и зажмурившись. В голове, перед глазами начали проноситься отрывки из недавнего кошмара, финальный конфликт с бывшим парнем Шоном, предательство матери и прочие неприятные моменты, которые как будто ждали этого момента, чтобы вылиться потоком публичных слёз.
- Знал бы ты, как я устал от всех этих ночных кошмаров, от насилия, от всех этих людей, которые не считаются с другими, от неудачных попыток построить что-то стоящее, прекрасное, долговечное, я так устал от этого всего, - негромко, но слышимо защебетал кореец, прерываясь от собственных рыданий, которые накатывали волнами. Последнее юноша, впрочем, произнёс на корейском, абсолютно забывшись. Ему вдруг захотелось столько всего сказать, но он не мог найти слов, чтобы описать всё, что его беспокоило, он не мог даже ухватиться за мысль и развить её от начала до конца. Чан У так отвык рассказывать о своих переживаниях кому-то, что не мог это сделать, мозг словно наотрез отказывался от этой затеи и запрещал языку говорить.
Кореец уже не стеснялся всхлипывать в присутствии Лу и не задумывался над тем, как сейчас выглядит, над тем, что может испачкать собеседнику одежду своими слезами, над тем, что это всё как-то неправильно и не нужно было поддаваться эмоциям, заговаривать с Короной на эту тему, отвечать на объятия. Сейчас это казалось самым правильным решением, какое он когда-либо принимал, и возникало ощущение, что если бы Чан У не ответил, не сделал всего этого, то потерял бы нечто очень важное, задохнулся бы от собственных эмоций.

Теплота, исходящая от Короны, разливалась по клеткам юного тела как патока или сладкий вязкий мёд. Тягучая, но такая приятная, что Чан У бы с удовольствием утонул в ней, чтобы ощущать её целую вечность. Это расслабляло, поэтому кореец с осветлёнными волосами не мог остановить свои рыдания и, кажется, совсем запачкал, насквозь промочил одежду Лукаша слезами, которые так долго держал в себе. Однако постепенно становилось всё легче и легче, словно Чан У стал впитывать те позитивные эмоции, которые испытывал Лу, и потому медленно, но верно приходил в норму, успокаиваясь.
Его мокрое от слёз лицо вскоре обхватили ладони чеха, вынуждая посмотреть в глаза и выслушать, не углубляясь в самобичевания и воспоминания. Слова Короны были такими, казалось бы, банальными, но такими необходимыми на данный момент, от них Чан У почувствовал облегчение и слегка улыбнулся. Веки почти сомкнулись – между ними осталась небольшая щёлочка, сквозь которую он смотрел на Лукаша. Смотрел и в то же время ненавязчиво ласкался к его левой руке, склонив голову в её сторону. Это получалось скорее неосознанно, Чан У ещё пребывал в безмятежном состоянии, в этой сказочной эйфории, чувстве защищённости от превратностей мира и не задумывался о том, как это всё выглядит со стороны. Ему хотелось получить ещё больше нежности, чтобы в полной мере ощутить себя главным героем дорамы, и под конец монолога чеха вовсе закрыл глаза, чтобы изнутри «посмотреть», как последние клеточки его организма наполняются энергетической патокой и начинают, как и все остальные, светиться нежными, пастельными цветами – бледными оттенками жёлтого и розового с ненавязчивой примесью голубого. От ассоциаций Хо улыбнулся более счастливо и раскрыл глаза, снова прижавшись к Короне.
- Спасибо, что ты оказался рядом, - шепнул с простецкой искренностью, уткнулся лбом в ключицы Короны и глубоко вдохнул. Пчёлка осознал, что его лимит слёз исчерпан – он полностью опустошён, в нём плещутся спокойные лазурные волны, отражающие жёлто-розовый рассвет, и чувство полёта, потерянности для этого мира сохраняется и приносит необыкновенной спокойствие и удовлетворение, которых ранее так не хватало. Чан У почувствовал, что он действительно не один, что рядом с ним есть тот, кто может поддержать его. Как какая-то корейская дорама-мелодрама со счастливым финалом и чистой, искренней любовью между соулмейтами. Нечто такое юноша смотрел в Пхёнчхане, когда ему было около 16 лет, от недостатка любви и романтики в реальной жизни. А сейчас это происходило наяву. Кто бы мог подумать, что в этом разнеженном мальчике ютятся очень заманчивые фетиши.
- А нам… тебе.. разве не нужно идти на занятие после обеда? – замялся Чан У, сев рядом с Короной и положив голову на его плечо. - Хотя, если тебя это не волнует и ты готов идти прямо сейчас, я согласен.
Ощущение реальности постепенно накрывало и приходило осознание того, что именно сотворил кореец на этой крыше. В голове возникали предположения, к чему всё это могло привести, и в принципе против половины – или даже большей части – Чан У ничего не имел. Даже наоборот – не отказался бы. Например, он точно не отказался бы провести время с Лукой, даже если это приведёт к чему-то… очень интересному. Наверное, сразу после расставания с предыдущим парнем не стоило думать о таком, но Хо подумал и сам немного смутился от своих мыслей. И решил увести самого себя от этой темы, абсолютно беззлобно, с теплотой в голосе спросив: - Арабский друг – это один из тех, с кем ты приходил тогда? Зачем вы это сделали?